КОЛЛЕГИЯ АДВОКАТОВ
Адвокатская палата
Новосибирской области*
630008, г. Новосибирск, ул. Кирова, д. 48,
офис 604, тел. (383) 349-51-20
email: zhukov-partners@mail.ru
Главная \ Наши публикации и комментарии СМИ \ Андрей Жуков: «История применения лишения свободы в России»

Наши публикации и комментарии СМИ

Андрей Жуков: «История применения лишения свободы в России»

Вице-президент Адвокатской палаты Новосибирской области Андрей Жуков убежден, что не надо «открывать Америк» в правильном понимании причин сегодняшнего состояния уголовно-исправительной системы. Надо исследовать всю историю уголовной политики России, и неразрывно связанную с ней систему УИС, чтобы понять, почему сегодня нужны кардинальные реформы. Главное понять, что именно уголовная политика формулировала уголовные законы, ставящие лишение свободы на первое место. Автор начинает свое исследование с реформ 1861-1864 годов XIXвека.


ГЛАВА I. Принято считать, что реформы 60-х годов XIX века  существенно повлияли на уголовную политику России, ограничив применение такой меры наказания как лишение свободы. В советское время, наоборот, делались попытки доказать, что это не так. Делалось это вовсе не с позиции исторической правды, а из идейных соображений. Думается, что истина находится где-то посередине, поскольку изучение уголовной политики России, независимо от общественно-политического строя, свидетельствует, что тюрьма в России была «исконно старинной российской забавой». Если после реформ 60-х годов XIX века в центральных губерниях действительно уменьшился удельный вес наказаний, связанных с лишением свободы, то в других – наоборот возрос.

К примеру, и после реформ во многих губерниях продолжал действовать Устав 1876 г. о предупреждении и пресечении преступлений, который по-прежнему давал широкое поле полицейскому произволу.  Многие из статей были очень давнего происхождения, но они продолжаться оставаться в Уставе потому, что были тесно связаны с политикой самодержавия по отношению к  населению. Большое место в Уставе было отведено «защите» православия, представляющей бесчисленные  предписания и запреты.  К примеру, ст. 1 Устава требовала «входить в храм божий с благоговением, без усилия». Другие статьи предписывали,  как входить в церковь, как держать себя перед иконами и в «чудотворных местах», когда и сколько раз исповедоваться и причащаться.

Второй раздел Устава был посвящен предупреждению и пресечению преступлений против общественного порядка и учреждений правительства. Он носил чисто политический характер. Здесь были приведены ограничения права собраний, свободы печати, союзов и пр. Устав был тесно связан по этим разделам с Уложением о наказаниях и установленными в нем суровыми репрессиями.

В Уставе имелся раздел о нищенстве, мотовстве, роскоши, пьянстве, развратной жизни и многом другом. Так, ст. 191 устанавливала: «строго запрещается нищенствовать или бродить в городах, селениях, на ярмарках, больших торговых дорогах для испрашивания подаяния», хотя это явление было массовым,  и при желании полиция могла бы заполнить нищими все места лишения свободы в империи. Устав содержал нормы, призванные не допустить порочное поведение крестьян, мешан, иноверцев, лиц, лишенных духовного звания или уволенных за развратное поведение чиновников.

Два последних раздела Устава говорили о предупреждении и пресечении преступлений против личной безопасности и собственности. На практике эти два раздела имели наибольшее применение и давали полиции  простор для ее действий, в частности, для ареста задержанных.

Устав о предупреждении и пресечении преступлений напоминал своим содержанием инструкцию для полиции. Лишение свободы в нем редко упоминалось, в действительности оно применялось в большом количестве случаев.

Кроме того, в 1881 г. Устав был дополнен приложением к нему Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, а в 1882 г. изданием Положения о полицейском надзоре. Эти два узаконения были специально предназначены для борьбы с революционным движением по всей России и предоставляли администрации чрезвычайные полномочия по применению лишения свободы. Сибири они касались особо, поскольку к сосланным  туда за участие в революционном движении полиция и жандармы могли за нарушения каких-либо изданных ими распоряжений назначать лишение свободы вплоть до заключения в тюрьму или крепость на срок до трех месяцев. Но лишение свободы применялось фактически на сроки даже значительно более года в качестве предварительной меры,  и полиция на основании Положения об усиленной охране становилась полным хозяином над личной свободой человека. В полицейских участках и в жандармских управлениях избиения заключенных были самым обычным и распространенным явлением,  и в этой связи Устав о предупреждении и пресечении увеличивал роль внесудебного лишения свободы.

Некоторые положения Устава были отменены в период революции 1905 г., однако, до 1917 г. продолжали действовать другие законы, которые использовались для применения судебных и внесудебных репрессий. За последние полвека существования царизма лишение свободы в разнообразных его видах занимало первое место среди мер уголовной репрессии. Лишение свободы преобладало среди других видов наказаний в Уложении о наказаниях, Уставе о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, Воинском уставе о наказаниях и Уголовном уложении 1903 г.  По меткому выражению В.И. Ленина, «русские законы щедры на каторгу».  Они цепко держались за тюрьмы, которые «гостеприимно» раскрывались перед осужденными из неимущественного класса, так как даже неуплата денежного штрафа влекла за собой лишение свободы.

При такой роли лишения свободы оно применялось за разнообразные преступления. Различие видов лишения свободы, начиная от кратковременного ареста и кончая пожизненной каторгой, давало возможность одинаково превращать в арестантов нарушителей маловажных запретов и опасных преступников. Так, за религиозные преступления среди наказаний указаны, кроме редких случаев денежных штрафов, заключение под арест, в тюрьму, исправительный дом и крепость, а также каторжные работы и ссылка на поселение. Каторга на срок до 15 лет грозила за богохуление и оскорбление святыни христианского вероисповедания, а длительный срок тюремного заключения грозил «за поношение установлений или обрядов церкви», «за воспрепятствование принять православную веру».

Еще более широко применялось лишение свободы в борьбе с государственными преступлениями. По уложению о наказаниях тягчайшие виды лишения свободы наряду со смертной казнью были самыми распространенными средствами уголовной репрессии для политических врагов царизма.  Например, в 33 статьях Уголовного уложения  наказание каторгой предусматривалось в 19 статьях, ссылкой на поселение – в 8, исправительным домом – в 9, тюрьмой – в 6, крепостью – в 9 и арестом – в 5 статьях.

Под исключительной охраной каторги и тюрьмы находилась частная собственность. Похищение церковного имущества являлось квалифицированной кражей. Под усиленной охраной находилась собственность привилегированного класса: наказание значительно повышалось, если кража была совершена слугами, работниками или подмастерьями, проживавшими у тех, чье имущество было украдено. Таким образом, принадлежность к  неимущим слоям населения увеличивала размер ответственности. Как бы ни была ничтожна сумма похищенного, спасения от тюрьмы не было, даже если кража была совершена в условиях крайней необходимости: виновный подлежал заключению в тюрьму на срок не менее полутора месяцев. Уголовный закон, защищая частную собственность от хищений, разнообразил сроки и виды лишения свободы в зависимости от различных условий и переходил от тюрьмы к исправительным арестантским отделениям и каторжным работам. Время и способ совершения кражи, предметы хищений и рецидив оказывали свое влияние на размер уголовного наказания.

Широкое применение имели все виды лишения свободы за преступления против личности: 16 статей предусматривали каторгу, 6 – тюрьму, 3 – исправительно-арестантские отделения и  2 – арест.

Уголовный закон охранял интересы личности против преступных посягательств в некоторых случаях менее суровыми наказаниями, чем за нарушение прав собственности. Так, например, кража лошади влекла за собой исправительно-арестантское отделение на срок от 4 до 6 лет,а при рецидиве – каторжные работы от 4 до 8 лет. За похищение же незамужней женщины «с целью обольстить или повредить ее чести» предусматривалось тюремное заключение от 4 до 8 месяцев.

Для  полноты представления о размахе применения лишения свободы следует иметь в виду широкое применение его по Уставу уголовного судопроизводства в качестве меры пресечения  возможного уклонения от следствия и суда.  Оно могло быть применено к обвиняемым в преступлениях, за которые закон предусматривал наказание не ниже заключения с лишением некоторых обособленных прав и преимуществ, а, поскольку в очень большом числе статей уголовного закона были предусмотрены более суровые виды лишения свободы, то круг возможного применения предварительного содержания под стражей был широким. Этот круг еще больше расширялся в тех случаях, когда личность обвиняемого не могла  быть удостоверена или когда он не имел определенных занятий и места жительства. В таких случаях предварительное содержание под стражей могло быть применено независимо от тяжести грозившего наказания. 

Предварительное заключение под стражу более широко применялось к обвиняемым из неимущего класса, так как отсутствие залога или поручительства не влекло за собой взятие под стражу  (ст. 428 Устава уголовного судопроизводства). Кроме следователя, предварительное взятие под стражу могло быть применено также полицией при возбуждении дознания (ст. 256 – 257). При этом закон не обращал никакого внимания на тяжесть совершенного преступления. Он допускал арест подозреваемого при наличии оснований для предположения, что именно он совершил преступление. Эти основания были разнообразны, и свобода российского подданного  зависела от усмотрения чинов полиции и жандармерии.

В связи с революционным движением в Устав уголовного судопроизводства были внесены изменения, разрешавшие офицерам отдельного  корпуса жандармов арестовывать на железных дорогах по малейшему подозрению или при нарушениях правильности работы телеграфа и железных дорог. Кроме того, такие исключительные законы, как положение об усиленной охране, о военном положении и пр., отменяли и те немногие условия, которые ограждали подданных империи  от произвола властей и от опасности попасть в места лишения свободы.

Лишение свободы, применяемое даже в судебном порядке, носило репрессивный характер, поскольку было способом создания условий для дальнейших внесудебных расправ при отбывании такого наказания в местах лишения свободы.

К 1890 г. в России  существовало 875 различных тюрем, из которых  32  исправительно-арестантских отделений, 11 каторжных тюрем и 6 пересыльных, с  ежегодным содержанием 827 тыс. человек. В XX век Россия вступила с 895 тюрьмами, из которых 718 были  губернскими, областными, уездными и  окружными тюрьмами. В  начале 1900 г. в них  содержалось  686 тыс. человек, из которых 55,15%  составляли осужденные, 27,36% - подследственные и подсудимые, 8,36%  -  ссыльные, 6,44% - пересыльные и 2,76% - заключенные в административном порядке. В среднесуточном составе заключенных за 1900 г. мужчины составляли 90,54%, а женщины – 9,46%.

По данным Главного тюремного управления через тюрьмы прошли малолетние преступники в возрасте от 10 до 17 лет: в 1911-1915 г.г. – до 7000 детей, в 1914 г. – 7346, а в 1915 г. – 5251. Согласно статистическим данным карательная практика государства в отношении детей также не знала понятия гуманизма. Общие суды из  ста детей приговаривали к каторжным работам и поселению 3,3%, в тюрьму и арестантские отделения – 55,2%, к аресту – 12,7%. Мировые суды направляли в тюрьму до 88% осужденных в возрасте до 14 лет.

Условия содержания в  местах лишения свободы были тяжелыми. Закон допускал эксплуатацию труда заключенных частными подрядчиками и самой администрацией тюрьмы. Та и другая система использования  арестантского труда нередко превращала заключенных в настоящих рабов, поскольку не предусматривала ограничений в объеме работ и времени для отдыха. В среднем заключенный мог заработать за год не больше 25 руб., а в Иркутской тюрьме всего 26 копеек. Однако очень часто вместо тюремного труда бытовало тюремное безделье. В губернских тюрьмах  занятых работой было всего  28%, а в уездных – 20.

Права администрации тюрем были безграничными. Так, начальник места заключения пользовался правом наложения дисциплинарных взысканий на заключенных без ограничения количества и минимального срока между взысканиями. Таким образом, впервые примененное наказание могло превратиться в бессрочное, и такое отбывание наказания превращалось в способ пыток. Отсюда становились понятными угрозы тюремной  администрации арестантам «сгноить в карцере», хотя закон и устанавливал  срок нахождения в нем в один месяц. Установленная «гарантия» в виде согласия прокурорского надзора и губернатора фактически не играла никакой роли в возможности пресечения беззаконий. Были и другие  «более гуманные» виды наказаний: лишение права покупки на свои деньги продуктов и распоряжения заработком вплоть до его конфискации, уменьшение пищи вплоть до оставления на хлебе и воде.  Для заключенных каторжных тюрем предусматривалась еще более изощренная ответственность в виде продления срока каторжных работ, приковывания к тачке, заключения в одиночную камеру до ста дней с выдачей  горячей пищи через три дня, наказания розгами до ста ударов или плетьми и наложения оков.

Особо тягостное впечатление производили этапные тюрьмы. Показателем их состояния служат ст. ст. 76 и 78 Устава о содержащихся под стражей, предусматривающие отпуск соломы в эти тюрьмы соответственно количеству арестантов. Фактически на практике с такой законодательной регламентацией содержание этапированных не отличалось от условий содержания скотины.

У тюремной администрации было почти неограниченное право на применение оружия против заключенных. Например, циркуляр Главного тюремного управления 1907 г. разрешал стрелять в окна камер, если арестанты вступали в разговор, выбрасывали что-либо из окон и пр. Предписывалось применять оружие при буйстве, беспорядках, сопротивлении арестантов, однако,  циркуляр не давал определения тому, что является, к примеру, буйством. Стрельбу вверх или холостыми патронами циркуляр не допускал.

Из других мер воздействия на арестантов заслуживают внимания кандалы особой формы под скромным названием «предупредительные связки». Эти «связки» представляли собой особые кольца двух типов для скрепления обеих рук и правой руки с левой ногой, с которыми тюремное начальство не расставалось до свержения царизма.

Под особым запретом в тюрьмах была периодическая печать: вышедшие в свет номера газет, журналов и т.п.  могли быть выданы, во-первых, только политическим заключенным и, во-вторых, после  истечения года со времени выхода соответствующего номера. Только в связи с русско-японской войной в 1905 г. было разрешено ознакомление с военными новостями, однако,  в 1908 г. циркуляром № 52 и это вновь запретили. Вместо этого, были открыты тюремные библиотеки, которые пытались распространять среди заключенных литературу о доме Романовых и религиозного содержания.

Санитарная часть в местах лишения свободы находилась за все время существования царизма в крайне неудовлетворительном состоянии, которое было связано с переполнением тюрем, плохим их устройством, ненормальным и недостаточным питанием, с отсутствием сколько-нибудь правильной организации медицинской помощи, очень медленно развивающейся. В 1910 г. Главное тюремное управление отмечало значительный рост туберкулеза (чахотки) в местах лишения свободы, которые становились очагами заболеваний. Кроме туберкулеза,  бичом тюрем были тиф и цинга. В 1916 г. царское правительство впервые вынуждено было признать недостаточность питания заключенных, обосновывая это затруднениями доставки продовольствия арестантам, войной и другими причинами. В результате заболеваемость заключенных в 1891-1898 г.г. составляла 7-12% населения тюрем, а смертность 0,4-06%. В 1898 г. цинга была массовым заболеванием заключенных 290 тюрем.

Настоящий ужас у населения вызывали сибирские тюрьмы. С их состоянием впервые широкую общественность познакомил писатель В.Г. Короленко, который в 1881 г. был отправлен в административном порядке в Якутскую область. Так, он  рассказывал, что в Тобольской тюрьме смотрителем был тупой и жестокий человек. Из холодного карцера этой тюрьмы «наказанных уносили прямо в больницу». В Томске тюрьма представляла собою дряхлое здание без ограды, «как-то цинично глядевшее решетчатыми окнами прямо на улицу». По словам писателя, он никогда не видел «такой оборванной тюрьмы». Арестанты  содержались вместе с сумасшедшими,  ходили в каких-то фантастических лохмотьях, и даже нижнее белье «не всегда прикрывало наготу».  Губернатор в ответ на жалобы арестантов заявлял, что он им не верит, а следом режим содержания только ужесточался. В Красноярской тюрьме смотрителем оказался бывший арестант этой тюрьмы, который был известен как «самодур и человек жестокий к арестантам». Один из арестантов нанес удар по щеке смотрителю тюрьмы за грубое отношение к женщине и получил за это 15 лет каторги.

В Иркутской тюрьме В.Г. Короленко встретил много политических заключенных, один из которых в тюремной церкви у гроба умершего товарища произнес речь о свободе, за которую также получил 15 лет каторги.

В числе немногих описаний состояния тюрем Сибири особый интерес представляет отчет инспектора Главного тюремного управления В.Н. Птицына, который в 1889 г. изучал  их состояние. По его мнению, они были похожи одна на другую и отличались лишь степенью ветхости, разрушения, грязи и переполнения. Большинство из них представляли собой небольшие избы с отделениями для подследственных в виде одиночных конур и общей камеры для пересыльных. В общих камерах  были битком набиты мужчины, женщины и дети, а размер одиночных камер доходил до двух квадратных аршин. Оконные рамы представляли собой узкие щели и, несмотря на сибирский холод, были без стекол. Некоторые рамы были заделаны слюдой. Температура в камерах была не более 3 градусов тепла. В некоторых тюрьмах отопление производилось маленькими переносными железными печками, а в одной В.Н. Птицын обнаружил кирпичную печь без вьюшек, и арестанты угорали от нее до потери сознания.

В г. Киренске тюрьма носила название «тюремного замка» и была обнесена частоколом. Ветхость этого «замка» доходила до того, что стены держались лишь подпорками, установленными снаружи и внутри тюрьмы. Бревна до того сгнили, что в них можно было воткнуть палец. Тюрьма была рассчитана на 50 человек, а при посещении инспектора в ней находилось 86 человек. Но, кроме постоянных арестантов, сюда помещали еще до 100 человек пересыльных. В тюрьме семь человек болели тифом, их держали в больничном отделении, где было холодно даже в шубе. Больные лежали на полу, вместе с ними находились дети. Пол в коридоре, где была уборная, был покрыт замерзшей жидкостью из  ямы.

Питание в сибирских тюрьмах было голодное. Заключенным давали лишь хлеб. Совершенно открыто арестанты занимались прошением милостыни. В некоторых случаях этот сбор милостыни по избам происходил под охраной тюремного стражника. Тяжелое материальное положение пересыльных доходило до того, что они оказывались без обуви и одежды, почти совсем голыми, и их крестьяне препровождали до ближайшей тюрьмы в своих шубах.

После 1907 г. в Новониколаевске (Новосибирске) имелось только несколько подследственных арестов при полицейских участках, а тюрьма была учреждена в 1911 г. Она располагалась по ул. Александровской 54, затем  ее здание разрушили, и на ее фундаменте было построено нынешнее здание речного училища на ул. Мичурина. В 1915 г. в Новониколаевске появилось еще одно пенитенциарное учреждение – арестный дом (здание по ул. Щетинкина, 62 сохранилось до сих пор).

Надо признать, что царское правительство в ряде случаев понимало, что российская уголовная политика требует реальных изменений, поскольку уголовно-исправительная система дошла до крайностей. Еще в  1872 г. была учреждена специальная комиссия для составления «общего систематического проекта тюремного преобразования». Однако  когда Александр II узнал, что для переустройства тюремной системы потребуется 42 млн. рублей, то отказался от первоначальных планов по мотиву «непосильности для государственного бюджета».

Так до самой революции суды продолжали направлять осужденных в места лишения свободы, а в преддверии революции уголовные репрессии усилились. Например, в 1911 г. в среднем по Российской империи судами присяжных было вынесено 57% приговоров об осуждении к лишению свободы, а в 1916 г.  – 70,3%.


ГЛАВА II. Основоположниками уголовной политики после свержения царизма и совершения октябрьского переворота являлся В.И. Ленин и другие лидеры большевистской партии. Устанавливая диктатуру пролетариата, большевики исходили из  необходимости насильственно подавлять сопротивление классовых врагов и осуществлять на основе убеждения масс государственное принуждение как одно из средств классовой борьбы за построение социализма. 

Поэтому советские суды в самом начале своей деятельности в числе своих приговоров выносили и приговоры, связанные с лишением свободы. Новых мест лишения свободы пролетарская диктатура не строила, и осужденные направлялись в те тюрьмы, которые остались от царизма. Однако с первых дней в уголовной политике проявляется яркая классовая противоположность целям дореволюционного судопроизводства.

Однако  уголовную политику периода строительства социализма следует разделять на этапы. В основе этого разделения находится отношение государства к применению лишения свободы.

Еще до начала периода военного коммунизма была введена новая форма репрессии в виде исправительно-трудовых работ,  и суды выносили  только 25% приговоров, связанных с лишением свободы. В статье 2 временной инструкции от 23 июля 1918 г. «О лишении свободы как о мере наказания и о порядке отбывания такового» говорилось: «Деление мест заключения на разряды по тяжести наказания в приговорах судов отменяется, и в последних указывается только лишение свободы на определенный срок, обязательно связанное с принудительной работою».

Как известно, усиление уголовных репрессий произошло после написания Лениным статьи «Как организовать соревнование», где он фактически заложил общий подход советской власти к  уголовной политике, которая, видоизменяясь в зависимости от политических задач, продолжала действовать многие  десятилетия, а  потом плоть до 60-х годов в тех или иных проявлениях незримо проявлялась в уголовной политике СССР: «Тысячи форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и городе. Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох-жуликов, от клопов-богатых и прочее. В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы… В другом – поставят их чистить сортиры. В третьем – снабдят их по отбытии карцера желтыми билетами, чтоб весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом – расстреляют на месте одного из десяти виновных в тунеядстве. В пятом – придумают комбинации разных средств и путем, например, условного освобождения добьются быстрого исправления исправимых элементов из богачей, буржуазных интеллигентов, жуликов и хулиганов. Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт, тем вернее и быстрее будет успех социализма, тем легче практика выработает – ибо только практика может выработать – наилучшие приемы и средства борьбы».

Руководители партии поддержали ленинские установки о том, что задача исправления является нереальной и поэтому единственной целью уголовной политики становится задача подавления классовых врагов, для чего устанавливается «красный террор». В Декрете  о красном терроре от 5 сентября 1918 г. говорилось о необходимости «освободить советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях». В основном, в такие лагеря стали направляться именно классово враждебные элементы, а также отдельные «разложившиеся трудящиеся». Заключение в эти лагеря было, бесспорно, мерой подавления. Статья 37 Положения о лагерях содержала суровую угрозу в отношении тех, кто пытался бежать из лагеря: за побег в первый раз – увеличение срока заключения до 10-кратного размера, а за вторичный побег – предание суду  революционного трибунала, которому предоставлялось право применения репрессии вплоть до расстрела.

Обострение классовой борьбы в годы гражданской войны еще более внедрило понимание значения классового подхода в сознание работников органов борьбы с преступностью. В приказе ВЧК № 10 от 8 января 1921 г. говорилось: «в целях оттенения, отличая рабочего и крестьянина от враждебной по классу буржуазии, в отношении последней репрессию усилить и досрочное освобождение к буржуазии не применять».

В тот же период времени уголовная политика в отношении рабочих и крестьян строилась иначе. В  приказе ВЧК указывалось на то, чтобы «ни один рабочий и крестьянин не должен быть арестован, если нет основательных данных о серьезности его проступка и возможности сокрытия следов преступления и побега».  В отличие от классово враждебных элементов, которые направлялись в лагеря, осужденные трудящиеся  содержались в общих местах заключения. Они подлежали досрочному освобождению,  и для них широко использовались возможности амнистий, принимаемых из  года в год, чтобы «исправлять» ошибки  не имеющих опыта судопроизводства судей, прокуроров и следователей.

В связи с новой экономической политикой по-новому был поставлен ряд важнейших вопросов уголовной политики. Если в период гражданской войны репрессивные меры широко применялись во внесудебном порядке и к опасным лицам, не уличенным в каком-либо преступлении, то в связи с изданием Уголовного кодекса применение репрессии, как правило, стало возможно лишь при осуждении судом за определенное общественно-опасное действие или бездействие. В период военного коммунизма суд в деле применения репрессии, как правило, не был связан особыми ограничениями, кроме применения расстрела, который активно использовался ревтрибуналом. Уголовный кодекс теперь устанавливал по каждому преступлению конкретные пределы репрессии («от» и «до»), предоставляя судам право  назначения наказания ниже минимального размера, предусмотренного  конкретной статьей.

Уже Декрет от 21 марта 1921 г. «О лишении свободы  и о порядке условно-досрочного освобождения заключенных» распространил ограничение максимальным сроком лишения свободы до 5 лет и на приговоры, выносимые трибуналами. По УК 1922 г. максимальный срок устанавливался до 10 лет, а минимальный предел лишения свободы первоначально устанавливался в 6 месяцев. Санкции лишения свободы предусматривались в 191 статье УК.  В последующем в РСФСР в 1923, 1924 и 1925 г.г. вводились более пониженные минимальные сроки: в 1 месяц, 7 дней и 1 день и количество статей, предусматривающих лишение свободы снизилось до 155.

Понятие наказания заменяется понятием «мера социальной защиты», которая,  признавая буржуазными такие понятия уголовного права, как «тяжесть вины», «пособничество», «исполнительство» и др., называла их буржуазным формализмом. В противоположность буржуазному уголовному законодательству  с его принципом «nullum crimen sine lege» (нет преступления, когда нет закона, который  признавал бы действие преступным), советский УК устанавливал, что при рассмотрении  дела о социально-опасном действии, не предусмотренном нормами уголовного закона,  суд применяет репрессию по аналогии, т.е. по тем статьям, которые предусматривают наиболее схожие преступления. Советское уголовное законодательство и в период военного коммунизма, и в период нэпа стояло  на позиции одинаковой, при прочих равных условиях, ответственности лица, покушавшегося на преступление, и лица, его совершившего, или лица, помогавшего совершить преступление. Начиная с 1924 г.,  уголовная политика СССР отрицает буржуазно-правовые различия между наказуемым покушением и ненаказуемым приготовлением.

С переходом к реконструктивному периоду, начиная с 1928 г., происходит перелом, связанный с усилением уголовных репрессий против населения. Нужно было решать вопросы индустриализации экономики, коллективизации сельского хозяйства, попутно сломить сопротивление разных течений в партии и установить единоличную власть Сталина. Однако еще после смерти Ленина в 1924-1928 г.г. судебная практика СССР пошла по пути широкого применения лишения свободы, поскольку большевики посчитали путь к гуманизации уголовных наказаний времен нэпа ошибкой.  В Уголовный кодекс были внесены изменения, согласно которым  предельный максимальный срок лишения свободы устанавливался в 1 год.  Уголовно-исправительная политика, которая проводилась по «прогрессивной системе»,  предусматривающая содержание впервые осужденных  отдельно от рецидивистов, исправляющихся, «испытуемых», осужденных за корыстные преступления отдельно от осужденных за некорыстные и т.д., была признана лишенной признаков классового пролетарского подхода, поскольку она «нивелировала классово-обезличенный подход ко всем классовым категориям лишенных свободы».  Это привело к принятию в 1924 г. Исправительно-трудового кодекса РСФСР, в котором сформулирован классовый подход уголовно-исполнительной политики. Созданный исправительно-трудовой отдел НКЮ передается в НКВД и переименовывается  в Центральный карательный отдел. ИТК РСФСР  предусматривал разряды заключенных или категории. Так, к первой категории ст. 101 ИТК РСФСР относила приговоренных к лишению свободы со строгой изоляцией лиц, не принадлежащих к классу трудящихся и совершивших преступление в силу классовых привычек, взглядов и интересов, а равно лиц, хотя и признанных трудящимися, но признаваемых особо опасными для республики или переводимыми в порядке дисциплинарного взыскания; ко второй категории относились профессиональные преступники и классово чуждые пролетариату правонарушители; в третью категорию зачислялись преимущественно трудящиеся, «случайно или по нужде впавшие в преступление».

Одновременно осужденные к лишению свободы без строгой изоляции на срок не свыше 5 лет из числа трудящихся, совершившие преступление в первый раз, случайно или в силу тяжелых материальных условий, не внушающие опасений к побегу, направлялись в  трудовые сельскохозяйственные, ремесленные и фабричные колонии. На эту категорию осужденных следует обратить внимание особо, поскольку именно они стали исполнителями рабского труда «на великих стройках века». Для этой цели в уголовной политике конкретизируются и получают дальнейшее развитие вопросы труда в местах лишения свободы. Так, ст. 51 ИТК РСФСР устанавливала, что отныне занятие заключенных работами имеет воспитательно-исправительное значение, ставя своей целью приучить их к труду и обучив какой-либо профессии, дать им возможность после освобождения жить трудовой жизнью. Люди, иногда безвинно осужденные специально,  не представляли опасности для нового строя, который испытывал большие потребности в рабочей силе для быстрого подъема промышленности и сельского хозяйства, однако не имел для этого средств. Поэтому для них уголовная политика советского государства установила «льготы», допускающие применение досрочного освобождения за ударный (считай нечеловеческий) труд. В 1934 г. А.Я. Вышинский восторгался именно этим «замечательным» видом наказания: «Лучше всего указать на пример Беломорско-Балтийского канала, воспитавшего десятки тысяч активных участников социалистической стройки, воспитавшего ударников и энтузиастов…Беломорско-Балтийский канал – живая иллюстрация того, что собою представляют принципы советской исправительно-трудовой системы, с которыми не могут идти ни в какое сравнение все самые «совершенные», самые «гуманные», самые «культурные» тюремные изобретения и новшества любого буржуазного государства».  О масштабах применения этого вида наказания говорит статистика только лишь этого канала, опубликованная 5 августа 1933 г. в газетах «Правда» и «Известия».  В них указывалось, что к моменту окончания строительства 12484 заключенных были полностью освобождены от дальнейшего отбывания мер социальной защиты как «исправившиеся» и 59516 человекам сокращены сроки отбывания наказания  как «проявившим себя энергичными работниками на строительстве».

В Новониколаевской губернии с 1924 г. существовало только 7 исправительно-трудовых домов, в которых содержалось около 1200 арестантов. Исправительно-трудовые дома Каинска, Каменска, Черепаново и Каргата вмещали всего до 200 заключенных. Однако в 1925 г. уже была создана сельскохозяйственная колония, а в 1929 г. фабрично-ремесленная трудовая колония, которой были подведомственны дом заключения на ул. Серебрениковской (бывшая царская тюрьма на Александровской),  механический и столярный цеха, кирпичный завод, лесозаготовки в селе Каменка и две каменоломни (в Буграх и Гусином Броде). Всего в трудовой колонии отбывали наказание  1670 человек. 

Людей специально осуждали и направляли на эти работы, а выжав, словно лимон, с подорванным здоровьем освобождали как «ставших полезными социалистическому строительству».  Кто сомневался в объеме полученных нарядов, «убеждались» по-разному. В 1931 г. идеологи такого «воспитания трудом» М.А. Кесслер и В.В. Олейник приводили такой пример: «В Омском домзаке начали применяться социалистические формы труда. Между бригадами  были заключены договоры с выдвижением встречных планов. За 10 месяцев промфинплан выполнен на 122%, а отдельными на 156, 163 и 187%. Классовый враг пытается сорвать выполнение плана. Бригада из кулаков выполнила только 73% плана, пытаясь доказать нереальность программы или трудность ее выполнения. Организованные 7 бригад из числа трудящихся своей повседневной работой доказали и разбили вылазки классового врага. В противовес классово чуждым ударная бригада № 1, состоящая исключительно из рецидива, выполнила в июле 165%, в августе 148%, в сентябре 167%».  «Идеологи» умолчали о том, как надрывали жилы эти самые 7 бригад, и о том, что кулаки получили за невыполнение плана новый срок.

Еще 26 марта 1928 г. ВЦИК и СНК РСФСР, видя перегибы уголовной политики, попытались смягчить ее, указав в совместном постановлении задачу сведения до минимума назначения наказания в виде лишения свободы и более широкого применения других мер социальной защиты: отстранения от должности и снятие с работы, исправительно-трудовые работы без содержания под стражей, объявление выговора с доведением такого приговора до общественности, денежные штрафы и конфискацию части имущества. Однако уже в начале 1929 г. НКЮ РСФСР циркуляром № 5 запретил судам применять такие меры социальной защиты и кратковременное лишение свободы, а в 1930 г. это было законодательно закреплено путем внесения изменений в ст. 28 УК РСФСР, отныне устанавливающую срок лишения свободы от одного года до 10 лет.

К началу 1930 г. в системе НКВД уже имелось 279 мест лишения свободы, в которых находилось 1 712 512 заключенных. Однако помимо исправительных учреждений НКВД действовала и система лагерей ОГПУ, в которых в это время содержалось около 100 тыс. человек. В том же году для осуществления общего руководства исправительно-трудовыми лагерями будет создано Управление лагерями ОГПУ (ГУЛАГ).

Вновь существенно в сторону усиления  репрессий изменилась уголовная политика с началом  борьбы Сталина с «оппортунизмом» в вопросах государства и права.

Западно-Сибирский край по-своему воспринял это изменение уголовной политики. Например,  в Новосибирске на месте нахождения нынешнего следственного изолятора планировалось открыть сельскохозяйственный институт, однако в 1932 г. «в связи с государственной необходимостью» в  здании разместилась транзитно-пересыльная тюрьма № 1 вместимостью 7,5 тыс. человек,  хотя в это время в городе уже было три тюрьмы (на улицах Коммунистическая, 1905 года и на месте речного училища).

Начиная с 1934 г. создаются  все условия для широкого и полного претворения задач и целей  уголовной политики, направленной на усиление уголовных репрессий. Вводятся новые виды меры социальной защиты, допускающей от 3 до 10 лет лишения свободы в исправительно-трудовых лагерях, что называлось мерой подавления, а осуждение на срок от одного до 3 лет лишения свободы в трудовых колониях именовалось мерой принудительного воспитания к дисциплине.  

В результате реализации такой концепции уголовной политики, изменившей условия содержания заключенных в тюрьмах и лагерях, советская власть «раздвинула» тюремные стены и создала целую сеть исправительно-трудовых лагерей, где профессиональные преступники получили прекрасную возможность передавать свою воровскую идеологию широкой массе заключенных. Хорошо понимая суть репрессивного режима государства, уголовные авторитеты осознавали, что им не выжить без объединения в крепкую и сплоченную организацию. Так в начале 30-х годов в местах лишения свободы появились группировки воров в законе, чего не знала царская Россия. Фактически советская власть своей неграмотной уголовной и уголовно-исправительной политикой на все последующие десятилетия создала новую мощную профессиональную преступность в категории «воров в законе» со своей идеологией и понятиями, которые подчинили себе не только отбывающих наказание, но и всю преступность в стране.


ГЛАВА III. Именно заложенная в эти исторические периоды идеология уголовной политики продолжала давать свои плоды в последующие десятилетия. В основе такой идеологии лежало отношение царской или советской власти к народу, желание незначительными усилиями решить проблему преступности за счет «закручивания гаек», то есть за счет самого населения, которого «в России хватает».  За счет массового применения лишения свободы поднималась экономика, обеспечивалось идеологическое «единство народа».

Меры смягчения уголовной политики начала 50-х годов ХХ века не привели к ожидаемым результатам. В результате амнистии от 27 марта 1953 года из  2,5 млн. зэков на свободу вышло около одного миллиона человек, однако страну захлестнула жестокость. К 1955 г. по сравнению с 1954 г. преступность в России возросла с 1906 тыс. преступлений до 2155 тыс., а раскрываемость составляла 85,5%.

В результате дальнейшей демократизации общественной жизни был отменен внесудебный порядок рассмотрения уголовных дел, из МВД СССР был выведен КГБ СССР, восстановлен прокурорский надзор, расширены полномочия Верховных Судов СССР и союзных республик. Вместо уголовного закона 1924 года были приняты Основы уголовного законодательства, которые смягчали уголовную ответственность за деяния, не представляющие большой общественной опасности, вводились принципы ответственности только за определенное деяние и индивидуализации наказания, отменялись аналогия ответственности, обратная сила закона, повышался минимальный возраст привлечения к уголовной ответственности.

Претерпели значительные изменения и нормы уголовного и уголовно-исправительного законодательства, регулирующие порядок содержания осужденных в исправительно-трудовых учреждениях и условия их условно-досрочного освобождения.

От государства и общества требовалось терпение, которое прекратилось, как только начался рост преступности (В Новосибирской области в 1959 году рост составил 12,7%, в 1960 г. – 38%, в 1962 г. – на 38% больше, чем в 1961 г.).

Государство и партия вновь взялись за кнут. В 60-х годах опять начинается усиление уголовной политики. Сначала издаются постановление Пленума ЦК КПСС, затем Указ Президиума Верховного Совета СССР, затем постановление Пленума Верховного Суда СССР, направленные на усиление уголовных репрессий за «разбазаривание народного добра».  Уголовные дела такой категории возбуждаются сотнями тысяч, по которым наказание только лишение свободы. Только за период с ноября 1962 г. по июль 1963 г. в СССР было рассмотрено 80 хозяйственных дел, по которым 163 человека расстреляли.

Следом по инициативе партии и государства начинается борьба с хулиганскими проявлениями, которая проводилась по принципу «лес рубят – щепки летят». А сколько еще было таких компаний?

На этом фоне как-то незаметно были приняты Основы исправительно-трудового законодательства. Наряду с многими положительными новеллами они по-прежнему сохранили цели лишения свободы, указав, что основой воспитательного процесса является привлечение осужденных к общественно-полезному труду.

Так продолжалось до последнего времени, и, похоже, наступает время расхлебываться с таким «наследием». Представляется, что гений Сталина в том и заключался, что, создав систему ГУЛАГа, он смог «грамотно», как истинный создатель и хозяин, этой системой  управлять. Хрущев и Брежнев, не обладая подобной «гениальностью», лишь наплодили новых преступников, и уголовная политика при их правлении способствовала дальнейшей криминализации общества. С начала принятия нового законодательства  за последующие 30 лет число осужденных к лишению свободы возрастет до 24 миллионов, причем, треть из них, попав первый раз за решетку, встанет затем на путь рецидива.

До недавнего времени власть не находила  ничего лучшего в борьбе с преступностью, как ужесточить до крайности режим заключения. К чему это приводило вспоминает Ф. Раззаков в своей книге «Бандиты времен социализма»:

«В 1957 году существовала система зачетов. Один день, если ты выполнял норму выработки на 120%, засчитывали за три дня. Людей в основном интересовали зачеты. И они, стараясь побыстрее освободиться, работали с охотой, меньше допускали нарушений…То, что я увидел впоследствии в 1972 г. и тем более в 1980-м, это просто страшно. Ввели массу ограничений – в письмах, посылках, свиданиях, деньгах. Очень ужесточили режим. Лагерь внутри разгорожен на локальные зоны, заборы по восемь метров высотой, металлические заборы. Тюрьма в тюрьме.  Даже там, внутри запрещают общаться друг с другом. И вот это все давит на человека. Он озлоблен на государство, на общество. Зачем его так озлобляют? Все условия создаются для того, чтобы человек прекратил себя понимать, себя уважать, чтоб у него не было самолюбия, чести, достоинства. В 50-е годы не было такого наушничества в лагерях. Были некоторые, кто исподтишка ходил к начальнику докладывать, доносить – без этого не бывает, но такой массовости, как в 70-80-е годы, не было… Где насилие, там возникает и сопротивление. Если сравнивать три периода в «исправительной» системе, то хрущевские лагеря до начала 60-х годов были самые лучшие и по условиям, и по эффекту – если задача в том, чтобы не делать человека хуже. С начала 60-х, когда ввели новое законодательство и разделили лагеря по разным режимам, положение с каждым годом становилось все ужаснее».

А что было потом – во время горбачевской перестройки и ельцинских реформ, помнят все.

Читайте также: Все статьи